Геноцид длиною в век

Бакинская трагедия в свидетельствах очевидцев

Книга вторая

  1. Предисловие
  2. Роман Абрамов
  3. Наталья Агабабян-Бейли
  4. Алла Белубекян
  5. Ирина Амирбекян
  6. Анна Аталян
  7. Самвел Робертович Антонян
  8. Армида Багдасарова
  9. Владимир Арустамян
  10. Бабаев Эдуард Израилевич
  11. Сергей Бабаян
  12. Эльмира Багдасарова
  13. Эмма Багдасарова
  14. Карен Багдасарян
  15. Ольга Андреевна Бархударова
  16. Валентин, Эльмира, Яна Барояны
  17. Чалян Шаген Андреевич
  18. Армен Данелян
  19. Давид Амирбекян, Линда Айрапетова
  20. Александр Довлатов
  21. Гарибян Светлана Сергеевна
  22. Нелли Тиграновна Гукасян
  23. Эмма Амбарцумова
  24. Марина Айказян
  25. Джульетта Левоновна Айриян
  26. Даниэл Айриян
  27. Гарри Овакимян
  28. Джульетта Ишханян
  29. Роза Касьян
  30. Бетси Кузнецова
  31. Петр Левитин
  32. Маргарита Гайсинская
  33. Степан Мелкумян
  34. Карен Мирзоян
  35. Сусанна и Оксана Мкртичяны
  36. Жанна Мусаелян
  37. Регина Папиянц
  38. Тамара Попова
  39. Светлана Саакова
  40. Любовь Сардарова
  41. Александр, Ольга и дочь Диана
  42. Алла Сарумова-Осипян
  43. София Шахназарова
  44. Жанна Ширазян
  45. Татьяна Титова
  46. Эрнест Грантович Аталян

Александр и Ольга Саркисяны, дочь Диана Даниелян

Александр, Ольга и  дочь Диана

Александр:

Мои родители карабахские, мать из Степанакерта, отец из Мартуни. Дедушка и бабушка – беженцы из Карса. Спасаясь от геноцида, они еще детьми оказались в Карабахе. Потом перебрались в Баку. Дед был каменщиком, строил дома, а бабушка работала в столовой. Когда началась Великая Отечественная война, его забрали на фронт, но через полгода он получил ранение в спину и вернулся инвалидом.

Ольга:

Они стали говорить о событиях начала века только после того, что с ними случилось в Баку. Дедушка совсем старенький был, под 90, его закрыли на балконе, а бабушку сильно побили. После этого она все время говорила: «Какие мы глупые, как можно было после того, что пережили в Карсе, попасть опять к ним?!» И вскоре умерла. Когда семья бежала из Турции, ей было лет 12–13. Рассказывала, как они с матерью прятались, когда уже почти никого не осталось, находили какие-то зерна, какую-то железку, разогревали, как в древние времена, растирали эти зерна и пекли хлеб. События второго этапа Геноцида вызвали в ней воспоминания о первом, хотя она никогда раньше об этом не рассказывала, потому что было слишком больно вспоминать.

Сама я русская, родилась в Баку. Девичья фамилия Синельникова. Мои родители родом из России. У нас все было на имя Синельниковой – квартира, машина, все. Потому и выжили.

Александр:

Когда произошли события в Сумгаите, никто в Баку ничего не знал. Я вышел на работу, и меня остановила группа молодых азербайджанцев. Я тогда чисто говорил по-азербайджански. Они сказали, что им нужно в Сумгаит, обещали заплатить двойной-тройной тариф, если я повезу всех шестерых. Поехали. Я понятия не имел, зачем они туда едут... Доезжаем до круга за пределами Баку, там пост ГАИ был. Смотрю – военные, танки стоят, останавливают машины, всех проверяют. Меня тоже остановили, пассажиров высадили и говорят: «Ты что, дурак? С армянской фамилией везешь бандитов в Сумгаит? Там резня идет, погромы…» Так в первый раз мы услышали про все эти события. Я, конечно, тут же повернул обратно и приехал домой.

Ольга:

Я тогда работала заведующей библиотекой в газете «Бакинский рабочий» и у меня была подруга Таня Саакян, которая обычно стенографировала редакционную планерку в другой газете – “Вышка”. И вдруг в тот день она опоздала на работу. Нет ее и нет... Мы уже переживаем, что такое с Таней случилось? Спустя полчаса прибегает – с такими глазами, что мы все кинулись к ней. Таня села и начала рыдать. Сказала, что мы даже представить не можем, что происходит. Оказалось, что ее родственница из Сумгаита всю ночь бежала по берегу Каспия, добралась до Баку и рассказала о том, что творится в городе… Что людей режут прямо во дворах, кровь по улицам течет. Родные сначала не узнали ее: она была совершенно седая.

Таня тут же пошла к редактору. Я думаю, там уже были в курсе. Тогда редактором «Вышки» был Геннадий Григорьевич Глушков, очень порядочный человек. На второй день вызвали только заведующих отделами, информация не разглашалась. Потом наши журналисты – Эдик Мовсисян, Владимир Агаджанов, спортивный обозреватель Рачик Сароян решили ехать в Сумгаит. Жена Агаджанова Нина работала секретаршей редактора в «Армянском коммунисте» и поехала с ними. В Сумгаит в те дни никого не пропускали, но благодаря журналистским удостоверениям им удалось попасть в город. Когда спустя день ребята пришли на работу, я их тоже не сразу узнала… Они ничего не рассказывали, Рачик все время плакал, а Володя сказал, что уезжает из Баку. Спрашиваем, что он видел. Отвечает: «Я не могу рассказывать об этом, не могу…» Нина сказала, что видели они немного – выбитые стекла, кровь на улицах, обгоревшие дома. Трупов не видели, их очень быстро убирали. Мужчины пошли в больницу, им удалось поговорить с двумя очевидцами, которые рассказали им о творившихся в городе ужасах. Вова, муж Нины, после возвращения вообще перестал есть, а через неделю они собрались и уехали в Москву, где спустя месяц у Вовы случился инсульт. А ведь ему всего 36 лет было. Рачик Сароян тоже уехал. А Эдика Мовсисяна еще долго таскали по разным инстанциям.

Потом к нам должен был приехать кто-то из Политбюро, кажется, Яковлев. Утром всех предупредили, чтобы никаких там петиций, ничего, просто сидели и слушали его. А до планерки, рано утром, меня позвала к себе Таня Саакян. Закрыла дверь, сказала, что хочет мне что-то показать. Оказывается, три журналиста из газеты «Армянский коммунист» провели независимое расследование. Они поехали без разрешения в Сумгаит, опросили пострадавших, заходили в больницы – куда было возможно. Потом на десяти страницах напечатали письмо на имя Яковлева с тем, чтобы он передал в ЦК КПСС. Таня сама печатала это письмо.

Она дала мне его прочитать… Через две страницы мне стало плохо. В это время кто-то постучался в дверь, она все это спрятала, а я вышла. Могу рассказать о том, что удалось прочесть – два свидетельства. В одном говорилось о том, что ворвались в дом, на глазах у семьи отрезали голову отцу и заставляли детей ногами ее перебрасывать. Естественно, дети отказывались это делать, и их тут же убивали за это. Во втором свидетельстве говорилось, что на глазах родителей насиловали дочь. Они отворачивались – их били, насильно поворачивали головы. Еще там говорилось о двух изнасилованных девочках, с которыми они встретились в больнице, – у них были отрезаны обе груди. Это все, что я смогла прочесть. Я потом спросила Таню, почему она не сделала копии письма. Она сказала, что ребята запретили.

Началась планерка в зале нашей редакции. Были представители из газет «Вышка», «Армянский коммунист». Яковлев говорил об обстановке в республике, о том, что надо быть корректными, стараться писать сдержанно. Тут эти трое журналистов вышли и говорят: «Мы от имени и по поручению армян хотим передать вам вот эту петицию. Нам запретили, но мы молчать не будем, мы отдаем вам это письмо с просьбой передать его в ЦК КПСС». Через неделю все они были уволены. А Эдика Мовсисяна, который помогал им составлять письмо, долго еще преследовали.

После Сумгаита начался ад. Я себя чувствовала загнанной в угол мышью, был дикий страх из-за того, что случайно прочитала это письмо. Боялась за детей, запирала их дома. Правда, были азербайджанцы у меня на работе, которые подходили и извинялись за происшедшее. Например, Рафик Садрадинов, наполовину татарин, он жил в Сумгаите и лично прятал армянскую семью. Пришел утром в невменяемом состоянии. Я спрашиваю, что с тобой. Он говорит: «Мне стыдно, что я мусульманин. Я прятал двух армянских девочек, знаешь, что они мне сказали? «Мы хотим быть мышками и спрятаться в какую-нибудь щель, чтобы нас никто не нашел». Родителей убили, а девочек он спрятал. Но чувство вины было только в первые дни после Сумгаита, и то, конечно, не у всех. А потом началось…Стали распространяться слухи о поездах из Армении, якобы набитых людьми с обрезанными ушами, носами... И у нас начались проблемы, все ведь знали, что муж мой армянин.

Кстати, к нам заходили участковые и уточняли данные. В это время дома была моя свекровь с детьми. Я ей все время твердила, что ни в коем случае нельзя говорить, кто здесь живет.

Диана:

Помню, милиционер постучался, я подумала, что пришел папа и открыла дверь. Он сразу зашел в дом и спросил бабулю: «Здесь армяне живут?» Бабушка внешне была явная армянка, но ответила, что нет, она только смотрит за детьми, а живут тут русские.

Ольга:

Этот участковый потом во второй раз приходил, и свекровь уже дверь не открыла. Снова спрашивал, кто здесь живет. Она ответила, что ее невестка, русская, и себя русской назвала, благо, у нее чистейший русский язык был. Он потребовал открыть дверь, она отказалась, сказала, что вышла из ванны. Он упорно пытался зайти, но она не открыла. Я категорически запретила ей это делать.

А потом начались мучения, потому что на нас стали показывать пальцами и кричать: «Эрмени!»

Александр:

Я дома сидел, никуда не выходил, даже к окнам близко не подходил. Жена не разрешала. Не работал, конечно. Как-то вышел на работу, подъезжаю на своей машине к таксомоторному парку, тут выбежали двое ребят, азербайджанцы, с которыми мы вместе росли, хлеб делили. Они сели в машину и велели мне ехать обратно домой. По дороге рассказали, что в парке убили двух армян, одного забили насмерть, а второго избили и бросили в яму, где машины чинят. Они фактически спасли меня, и после этого я на работу не ходил.

Ольга:

Это был уже 1989 год. Мы жили в страхе. Мои друзья – евреи и даже азербайджанцы – предлагали переехать к ним. Я отказывалась, потому что у меня были русские родственники, и мы прятались у них. Правда, они сильно рисковали, ведь бандиты по домам ходили, искали армян. Брат мой был военный, майор, у него дома мы и прятались.

Диана:

Мы с братом были как-то на 8-м километре, у маминого брата, там в основном русские жили. Как-то вместе с двумя девочками я вышла на балкон. И мы такое увидели... Напротив была остановка, подъехал автобус и оттуда выбежал старичок, маленький такой, весь в крови. А за ним толпа ринулась. Они его под колеса автобуса положили и кричат водителю, чтобы переехал. Водитель не смог. Окровавленный старик встал, перебежал дорогу и прыгнул во встречный автобус. Мы стали звонить в милицию, кричим, что здесь человека убивают. А они трубку бросили... Это было в первый раз, когда я видела такое.

Ольга:

В следующий раз я с работы за девочками заехала, а они опять кричат, мол, мама иди, посмотри, что творится. Там на улице женщину камнями забивали. Человек двадцать подростков с булыжниками. Она уже еле идет, а они ее добивают. Я детей отогнала от окна, звоню в милицию, начинаю рассказывать. А дежурный мне по-азербайджански говорит: «Не понимаю, что ты говоришь, говори по-азербайджански». Я ему сказала, что в «Бакрабочем» работаю, позвоню сейчас куда надо, и его уволят. Он спросил адрес и сказал, что, дескать, никого в отделении нет, как будут, пришлет.

Дети потом еще кое-что видели. Мы с Дианой пошли на железнодорожный вокзал купить билеты. Там сидел человек с разбитой головой. Видно, бутылкой били – рядом осколки стекла валялись. И никто к нему не подходил. Только тыкали пальцем и говорили: «Эрмени».

Александр:

У них такой негласный уговор между собой был, что каждый должен убить одного или двоих армян. И друзья подшучивали надо мной, мол, интересно, на чью долю ты попадешь. От этой шутки кровь стыла в жилах...

Ольга:

Мы понимали, что в любой момент может что-то случиться. Дежурили у окон по ночам. Соседка у нас была русская, Ира, дай Бог ей здоровья. Я с ней договорилась, что, если кто-то к нам ворвется, я через балкон передам ей детей.

В начале 1989-го вроде бы все стихло. Но потом началось с новой силой. В сентябре я пошла в школу, чтобы узнать расписание детей. А там огромное объявление на русском языке висит о том, что, если хоть один армянский ребенок переступит порог этой школы, он отсюда не выйдет или его вынесут без головы. Это объявление я видела своими глазами… Школа N245. Все, это было последней каплей. Я побежала на работу. Билетов было уже не достать, в Баку царит паника, никуда не уедешь, в транспорт и такси страшно сесть. Кинулась к коллегам, говорю, ребята, помогите купить билеты, я должна вывезти детей. В итоге с одним нашим журналистом мы нашли какой-то чартерный рейс, и я их отправила. Сама осталась, потому что надо было решать вопросы с работой. До ноября доработала и рассчиталась. Все коллеги, которые раньше убеждали, что ситуация нормализуется и уезжать не стоит, теперь говорили, что лучше уехать. Евреи тоже уезжали.

Диана:

У нас знакомый был, горский еврей. Он был водителем, занимался частным извозом. К нему подошли, спросили: «Армянин?». Он сказал, что нет. Велели показать паспорт, а там написано «Ульян Ульяев». Они же тупые, не поняли, что это имя. Решили, что раз оканчивается на -ян, значит армянин. И избили. У нас была родственница-армянка, муж еврей. Его тоже дико избили. Били арматурой, лицо превратилось в месиво. А в больницу боялись везти.

Ольга:

Жена его мне звонит, говорит, что делать, боюсь Давида везти в больницу. Могут и добить из-за того, что она армянка. Опять помогла моя редакция, отправили к ней корреспондента, и они вместе отвезли его в больницу. Там журналист показал удостоверение, и благодаря этому его начали лечить. У него была сломана переносица, чуть ли не выбиты глаза, и все только потому, что он муж армянки. Его звали Давид Рафаилов.

Александр:

Мы приехали в Ереван. Нас хорошо встретили, предоставили жилье, но это были азербайджанские дома в деревне, прямо на границе с Азербайджаном, Ехегнадзорский район. Как они там жили – я не знаю, даже туалетов не было в этих домах. Деревня дикая, заброшенная, и мы с моим отцом начали в горах баранов пасти. Зарплату нам не платили, на неделю давали одного ягненка. В сельпо было яблочное повидло, консервы какие-то, и хлеб – кирпичик черный. Так и жили.

Ольга:

Стоял декабрь, село находилось высоко в горах. Одиннадцать километров до азербайджанской границы. Повсюду лежал снег. Тетя мужа работала на телефонной станции, она звонила нам в истерике, потому что азербайджанцы звонили и говорили, что как только снег спадет, они нас всех добьют. Это был ужас... Убежали из Баку и прибежали туда, где до азербайджанской границы 11 километров. Мы молились, чтобы снег не растаял. Никакой защиты не было – дверь на простой щеколде. Потом случился январь 1990-го в Баку… Я мужу сказала, что здесь больше жить не могу, нервы не выдерживают. А мы сразу после Сумгаита записались на интервью в американское посольство. И я ему говорю, что сейчас поток беженцев пойдет из Баку в посольство, езжай в Москву, вытащи нас отсюда.

Он уехал, а мы остались ждать. Его отец с ножом около двери спал, у бабули топор рядом лежал, детей спрятали… Дорога из этой деревни проходила через азербайджанские села, и мы не знали – доедет он или нет. Муж приехал в Ереван именно в то время, когда туда начали привозить пострадавших в январских событиях бакинских армян.

Александр:

В основном это были старики – немощные, больные, многие на носилках. Я видел их сам, очень много было беженцев. Надо отдать должное Армении: им предоставляли бесплатные билеты на всю семью в любую часть Советского Союза, да еще и подъемные давали. По 50 рублей на человека, это немалые деньги были в то время. Я тоже получил на свою семью 250 рублей и бесплатный билет.

Привезли нас в Москву и говорят – выходите. А нам идти некуда. Там же и больные, и старые, и инвалиды были. И мы решили не выходить из самолета. Просидели трое суток, ждали кого-нибудь из правительства, чтобы понять, куда нам деваться. Мы требовали, чтобы нам предоставили какое-то жилье, потому что некуда было идти, мороз на улице… Через три дня приехал Байбаков*. Он выслушал нас и на четвертые сутки утром рано людей на автобусах развезли по пансионатам Подмосковья. Первое время кормили, потом отказались, сказали, что стариков будут кормить, а молодые могут поступить на работу.

Ольга:

А в это время мой 14-летний сын с дедом выходили охранять нас, всю ночь они стояли вместе с другими ополченцами, потому что угрозы из Азербайджана сыпались каждый день. И когда муж вернулся, мы еле-еле добрались до Еревана. Купили билеты на поезд и уехали в Москву. А оттуда уже в Америку.

В подмосковном пансионате с нами рядом жили супруги – муж в одном ботинке бежал из Баку, а жена уже при нас лишилась рассудка. В другом пансионате человек повесился. Это ведь все последствия… Я сама, наверное, лет десять спать не могла, мне все снилось, что я детей прячу, куда-то бегу, что должна что-то сделать, чтобы их спасти… Этот кошмар преследует меня до сих пор. Мы стараемся не вспоминать, но когда это возвращается, меня всю трясет. Я уверена, что это все было организованное преступление, четко спланированное и долго готовящееся. Ни минуты в этом не сомневаюсь.

Шарлотт, штат Северная Каролина, США.
10.04.2016 г.

* Советский государственный деятель, занимал ряд высоких постов в правительстве СССР.





stop

Сайт создан при содействии Общественой организации "Инициатива по предотворащению ксенофобии"

Armenia

Подготовлено при содействии Центра общественных связей и информации аппарата президента РА Армения, Ереван


karabakhrecords

Copyright © KarabakhRecords 2010

fbfbyoutube

Администрация готова рассмотреть любое предложение, связанное с размещением на сайте эксклюзивных материалов по данным событиям.

E-mail: info@karabakhrecords.info