Сумгаитская трагедия в свидетельствах очевидцев

Книга вторая

  1. Предисловие ко второму тому
  2. Арустамян Лена Ишхановна
  3. Кнарик Аветисян
  4. Айрян Вреж Норайрович
  5. Гаспарян Миша Александрович
  6. Кочарян Гегецик Бахшиевна
  7. Агаджанян Гумаш Папоевна
  8. Балаян Ирина Рубеновна
  9. Гаспарян Григорий Бегларович
  10. Галстян Зоя Сократовна
  11. Абраамян Саркис Айрапетович
  12. Бадунц Меланья Арутюновна
  13. Саркисян Эдуард Михайлович
  14. Ишхан Трдатян
  15. Акопян Низами Суренович
  16. Арутюнян Гумаш Николаевна
  17. Севян Григорий Саркисович
  18. Даниелян Сандухт Суреновна
  19. Габриелян Марита Размиковна
  20. Оганян Валерий Шагенович
  21. Азизбекян Любовь Аяасеровна
  22. Саркисян Юрий Арташевич
  23. Барсегян Эльмира Ервандовна
  24. Ишханян Юрий Владимирович
  25. Арутюнян Размик Айказович
  26. Аракелян Сергей Сократович
  27. Багдасарян Седа Солтановна
  28. Атаджанян Астхик Араевна
  29. Маркарян Римма Тельмановна
  30. Баласанян Гамлет Завенович
  31. Григорян Армен Арташевич
  32. Агасян Ирина Михайловна
  33. Вартанян Григорий Айрапетович
  34. Шахбазян Светлана Арташевна
  35. Анджела Еганян
  36. Энгельс Григорян
  37. Владимир Касабян
  38. Арутюнян Володя Шапагатович
  39. Арутюнян Лусик Давидовна
  40. Бабаян Сергей Размикович
  41. Cафарян Нина Ашотовна
  42. Адян Джульета Яшаевна
  43. Геннадий Асрян
  44. Айрапетян Размик
  45. Ваграмова Ирина
  46. Балуян Владимир Егишевич
  47. Аванесян Аркадий Левонович
  48. Пантелей Меликов
  49. Даниелян Юрий Сергеевич
  50. Аракелян Арсен Арташевич
  51. Авакян Александр Сократович
  52. Лидия Владимировна Рисова

Ишхан Трдатян

27 февраля была демонстрация, прошла она вечером, в седьмом часу, по улице Мира. Мы сидели в это время и играли в домино. В домино играли погибший Арамян Артур, Хачатурян Василий, один лезгин, Абдул, и один азербайджанец. Вдруг к нам подбежал старший сын Османовых, наших соседей по подъезду, и говорит: «Вы что, с ума сошли? Армяне, а сидите и играете, как ни в чем не бывало. А там такое творится! Вы не боитесь?». Я говорю: «Что там такое? Что творится? У них руки коротки, до армян не доберутся».

После того как прошла эта демонстрация, мы разошлись по домам.

28 февраля утром, часов в десять, мой отец вышел из дома купить сигарет. Он пошел в сторону 45-го квартала. Вернулся минут через десять, говорит: «Там такое творится – ни одной целой витрины, все поломали и разграбили». Часа в три толпа пришла к нам во двор. В толпе было много подростков 14-16 лет, но были и постарше – до 30 лет. Это были азербайджанцы. Перед нашим домом стояла палатка, так как семья Халафянов из соседнего дома отмечала сорок дней смерти Миши Халафяна. К моменту прихода толпы я стоял в подъезде. Ко мне подошел мой сосед из 14-й квартиры, Дживан, и говорит: «Ты что здесь стоишь? Разве не видишь, что здесь дикари? Они же могут сделать все что угодно».

Там, кстати, была милиция, был участковый, они как бы поддерживали порядок, а скорее всего пыль в глаза пускали. После того как милиция «упросила» толпу разойтись, я спустился во двор и попросил двух ребят-азербайджанцев сходить за Игорем, моим братом. Но они вернулись без Игоря. Я лег на диван и стал смотреть телевизор. В это время к нам зашла соседка Исмаилова Шовкет и говорит: «Дядя Габриэл, что это творится? Ты представляешь, что в Сумгаите творится?! Они кричат «Долой армян! Смерть армянам! Армяне заняли наши лучшие жилища, а мы живем в трущобах, в «нахалстрое», там, в Армении армяне режут наших братьев, сестер, вырезают девушкам груди».

Я не обратил на все это особого внимания. Я не поверил всем этим разговорам об Армении и не думал, что кто-то может срывать свое зло в Сумгаите.

Часа через полтора толпа, человек 100-150, вновь заполнила наш двор, они подошли к 5-му дому, к палатке, где должны были отмечать сорок дней Миши Халафяна, стали валить все в кучу и подожгли. В это время я увидел в окно, как из третьего подъезда выбежал мужчина в зеленой пижаме. Они его начали бить ногами; били деревянными брусками, пока он не потерял сознание. Я знал его – это был дядя Саша Аванесян, он жил напротив, на третьем этаже. Мы сразу же позвонили в милицию, где нам ответили: «Вспышки насилия по всему городу. Будем принимать меры».

После всего увиденного первая мысль была – как-нибудь обезопасить жену и детей, вывести их из квартиры. Но не успели мы что-либо предпринять, как раздался топот, грохот в подъезде, крики и шум. Толпа вбежала к нам в подъезд. И я подумал: уже поздно, никуда мы не денемся. В квартире были я, мой покойный отец, мама, жена и двое моих детей, Артур и Аркадий, одному шел шестой годик, а другому – пятый. Когда раздался шум в подъезде, я выскочил и услышал голос соседки, Османовой Туры, которая тоже выбежала на шум и крикнула: «Здесь армяне не живут! Что вам здесь надо?» А снизу раздался вой: «Как не живут! В восьмой квартире живут и в двенадцатой!». Толпа стала быстро подниматься по лестнице. У нас в подъезде действительно проживали две армянские семьи. Одну квартиру – Адамяна Гранта – они назвали точно: восьмая, а в двенадцатой квартире жили Гусейновы, мы же жили в шестой. Буквально через несколько секунд после того, как они проскочили наверх, раздался крик: «Эй, не двенадцатая квартира, а шестая!». Тут я понял, что это конец. Придут и к нам…

Они стали ломать нашу дверь и кричать: «Откройте дверь! Предъявите паспорта! Если мы увидим, что вы не армяне, мы вам ничего не сделаем». А я им через дверь говорю: «Вы что, представители прокуратуры? Ничего я вам предъявлять не буду». Тут они начали чем-то долбить дверь, и я решил посмотреть в глазок. Я нагнулся к дверному глазку, но, заметив что-то черное, сразу отпрянул – в глазок воткнулся лом, острие которого вонзилось мне в переносицу. Тотчас же хлынула кровь. А рядом стояли все наши – отец, мать, жена, дети. Малыши перепугались и начали кричать, плакать. Я сказал жене: «Быстрее уведи их в комнату!» А мать попросил принести мокрое полотенце. Пока мать несла полотенце, я сказал отцу: «Чего стоишь? Неси топоры!» Отец сразу пошел на балкон (у нас два балкона – со стороны двора и со стороны спальни) и принес топоры. Дома было три топора: один маленький – для разделки мяса, другой несколько побольше и третий – большой. Отец был плотником – это были плотницкие инструменты, к которым он не разрешал прикасаться. Взял я, значит, средний топор, а отец взял себе большой, матери же достался маленький топорик. Мы подошли к двери и стали ее поддерживать. Но они напирали на дверь очень сильно, и я понял, что дверь не выдержит.

Стоим мы, подпираем дверь, стоит и мать с топором, стоит одеревеневшая, бледная, не понимая, что происходит, а дети плачут, кричат.

Как только они вышибли нашу дверь, я с топором в руках бросился на эту толпу, нанес несколько ударов обухом, но топорище провернулось у меня в руках, и я продолжал бить острием и в спину, и по головам. Нанося эти удары, я довел толпу до первого этажа, где образовалась свалка. В свалку я уже не полез, не рискнул.

Когда я возвращался, то получил удар по голове. Я не знал, что и наверху были бандиты. Поднял голову, чтобы выяснить, кто там наверху. Их было трое. В этот момент они ударили меня второй раз. Били они заточенными ломиками, точнее бил один, у которого был длинный лом, – худой такой парень, немой, как я потом выяснил. После второго удара ломом я начал падать, и почувствовал, как меня поддержали – это мать с женой затащили меня домой. Я обтерся мокрым полотенцем и поднялся. Вышел на площадку, смотрю – этих троих уже нет. Они поднялись выше. А отец в это время оттирал ногу. Он попал ногой между стойками перил на лестнице, подвернул ногу и тоже упал. При падении ударился головой. Его затащила к себе домой Исмаилова Шовкет, наша соседка из пятой квартиры.

Когда я начал падать после второго удара и ко мне кинулись жена с матерью, стали тащить домой, какой-то молоденький парнишка, худенький, высокий азербайджанец, поднял руки и крикнул: «Не бейте! Вы же сюда не убивать пришли!». Как раз в этот момент меня и затащили домой жена с матерью.

Этот парень спустился вниз, а те трое поднялись наверх.

После того, как я обтерся и вышел на лестничную площадку, я увидел, что готовится вторая атака. Но на этот раз их было человек 15-16. Я обратил внимание, что в руках у жены что-то есть. Когда началась атака, жена стала швырять содержимое тазика им в лицо. Внизу заорали: «Режет, разъедает глаза» Я спросил у жены: «Что это?» «Перец с солью», – ответила она. Тем самым жена при помощи перца и соли отбила вторую атаку.

Первое, что пришло мне в голову после их бегства, – надо обезопасить жену и детей. Я постучал обухом топора в пятую квартиру, которая находится рядом с нашей, и попросил: «Шовкет, возьми к себе хотя бы детей». Мужа ее в это время не было в Сумгаите, он находился в командировке в Волгограде. Шовкет Исмаилова быстро открыла дверь и говорит: «Бегом, только нагнитесь, они швыряют камни в оконный проем лестничной площадки».

Жена с детьми забежали к Шовкет и закрылись. Мама моя не захотела идти с ними и решила остаться в квартире, чтобы помогать нам. Буквально через несколько минут после ухода жены и детей раздался невероятный грохот. В нашей квартире имелись окна со стороны обоих балконов, кухни и маленькой спальни, и они решили забросать нас камнями.

Сначала они бросали только камни. Таких камней у нас в городе не было. Шлакоотвальные камни, которые привозят с завода БТЗ на шлакоотвал. Понятно, что их завезли специально.

Вдруг я услышал сверху голос. Смотрю – Рафик. Товмасян Рафик. Когда я его увидел, мне стало как-то легче – значит, мы уже не одни, нас уже не трое, а четверо. Я спросил Рафика: «Кто еще есть дома?». Он говорит: «Тесть». Тестем Рафика был Адамян Грант. Тут я и говорю: «Теперь нас пятеро – нам бояться нечего. Пусть попробуют взять».

Я обрадовался Рафику не только потому, что нас стало больше, но и потому, что я очень верил ему; я с ним прожил много лет в этом доме. Он был моложе меня на два года, наверное. Он был отличным парнем. Рафик Товмасян жил этажом выше в восьмой квартире. Услышав шум, он выскочил с топором. Те трое, увидев его, поднялись на пятый этаж. Началась новая атака. Нас забрасывали уже не только камнями, но и обрезками труб, железками. Мы договорились с Рафиком держать оборону и сверху, и снизу.

Когда они начали атаковать, я увидел среди них человека в черном плаще с погончиками. Он стоял внизу, впереди всех, выделяясь высоким ростом и лысиной. В правой руке у него был нож. Поднимается по лестнице и говорит: «Ну, сейчас мы до вас доберемся». А я ему отвечаю: «Доберешься. Ты поднимись сначала, скотина, а потом до меня доберешься». И добавил еще кое-что матерное по-азербайджански. За этим типом шел такой маленький, курчавый, в болоньевой черной куртке. Они поднимались, используя в качестве щита часть входной двери подъезда.

Значит, поднимаются они, а Рафик стоит прямо напротив меня, несколькими ступеньками выше, а рядом стоит отец. Я был ближе всех к этим вандалам. У меня и у отца были топоры в руках. Я сказал Рафику: «А ну-ка, врежь им!». В этот момент лысоватый как раз немного отодвинул свой щит, и Рафик ударил его сверху вниз. Тот вскрикнул, выпустил щит, схватился за переносицу и бросился бежать.

Пока их не было, Рафик говорит по-армянски: «Как жаль, что нет автомата, чтобы порешить всю эту скотину. Разве это люди!» Нельзя, конечно, всю нацию оскорблять, но поведение этой толпы по-другому нельзя было оценить. Прошло минут пять. Вдруг я увидел, что в нас летит камень. Отца я успел оттолкнуть, но камень под углом чиркнул меня в висок и отрикошетил. Это меня и спасло, если бы попадание было прямое, то меня уже не было бы в живых.

В это время начала подниматься другая группа людей, не те, что были в прошлый раз. Шли человек 10-15, а впереди такой солидный мужчина в возрасте в пальто и ондатровой шапке рыжего цвета. Я ему крикнул: «А тебе что надо? Ты п…з! У тебя что, семьи нету, что ли?» А он мне тихо в ответ: «У меня все есть. Я под ломом сюда зашел. Облей меня чем-нибудь и я отсюда уйду». Он поднимался первым, остальные поджидали его внизу. Мама принесла ведро воды, я облил его, а он начал кричать: «А-а-а! Горю! Меня облили!» Те, что стояли внизу, расступились, и он выбежал.

Я сказал отцу: «Пока ничего нет, я схожу на кухню и посмотрю, кто там внизу стоит».

Я прошел на кухню. И тут же в меня полетела бутылка с зажигательной смесью. Она попала мне прямо в лоб и щеку. Жидкость пролилась на меня, и тотчас же воспламенилась одежда, вспыхнули усы. Мать, в руках которой по чистой случайности оказалось ведро воды, окатила меня. Сгоряча я не почувствовал запаха, кроме того, у меня еще кровоточил нос. Я спросил у матери: «Что это было?» «Бензин, сынок», – ответила она. Загорелась не только одежда, но что-то рядом с холодильником. Мать и туда хотела плеснуть воды, но я не разрешил, так как там электричество. Я выдернул сначала шнур, чтобы холодильник не сгорел. Все-таки имущество. Кто тогда мог подумать, что все так обернется.

Видимо, они увидели кого-то из нас в кухонном окне и начали забрасывать кухню камнями и обрезками труб. Я стал на кухне рядом с холодильником таким образом, чтобы меня не было видно с улицы, а я их видел. Уже стемнело, так как было около половины восьмого вечера, а нападение на нас началось в полшестого. Я заметил у костра солидного мужчину – полный такой, в пальто серого цвета, лет пятидесяти, не меньше, без головного убора, волосы седые; и он командным жестом как бы приказывал идти вперед.

По этому жесту я понял, что сейчас они вновь начнут штурмовать подъезд. И толпа бросилась выполнять его приказ. Кстати, они меня прозвали «вахши», то есть зверь. Я быстро перебежал к выходу. Рафик был уже на месте.

Смотрю, вновь этот маленький, кучерявенький, в черной курточке, вжался в угол, как суслик, и говорит: «Сопротивляйся, сопротивляйся, я твою мать…» А я ему: «Иди к своей, козел! Она к тебе ближе – дешевле обойдется». А он стоит внизу метрах в в шести от меня и продолжает: «Подожди, – говорит, – мы доберемся до твоей жены, сначала ее изнасилуем, потом из детей твоих шашлык сделаем, мать твою…, а потом тебя заживо сожжем». Я ему отвечаю: «Иди ты свою маму сначала…, а потом приведи своих детей, чтобы я из них шашлык сделал и дал тебе попробовать, шакал! Твою маму я…» А он и говорит: «Ну, подожди, мы до тебя доберемся!». Я говорю: «Ты меня не возьмешь, – и показываю топор, живым ты меня не возьмешь». Я крикнул матери по-армянски, чтобы она подала мне камень. Мать носила нам ползком камни, которые забрасывали к нам в квартиру. Я стал швырять камнями в кучерявого. Рафик бросал сверху, а я от наших дверей.

Так мы отбили третью атаку. Маленький этот, убегая, крикнул: «Мы уже одного кучерявого сожгли и тебя сожжем».

Когда они убежали, зазвонил телефон. Это была сестра матери, Ангин. Мама закричала ей в трубку: «Ангин, здесь такое творится!.. Нас режут, нас хотят сжечь!.. Всю квартиру разрушили!.. Дети в надежном месте, а мы сопротивляемся. На лице у Ишхана живого места нет… Не знаю, что будет». Только мать положила трубку, как я услышал душераздирающий вопль, который доносился снизу. Это был крик человека, которого рубят на куски. Буквально через несколько минут я уже услышал тихий выдох умирающего человека: «а-а-а…». «Неужели это голос Арушаняна Володи?» – подумал я. «Пап, по-моему, там Володю убили», – сказал я отцу.

Через некоторое время они снова полезли в подъезд, в руках у них в качестве щитов были части от мебели. Я понял, что это из квартиры Арушаняна Володи… Я говорю Рафику: «Ну, что будем делать?» А он так спокойно отвечает: «То же, что до сих пор делали».

На этот раз их было человек 10-12; они прикрывали голову щитами, чтобы мы не попали в них камнями. Я не выдержал и рванул на них с топором. Только я нанес удар по мебельному щиту, смотрю, по второму уже бьет отец. От удара отца он раскололся на две части, а Рафик в это время бил их сверху трубой. Удивительно, что в этой каше Рафик ни разу не задел нас, доставая этих сволочей. Вдруг сверху что-то шурануло. По брызгам, которые полетели на меня, я понял – кипяток. И тут раздался голос дяди Гранта: «Ну, как я их?». Я говорю: «Отлично! Все великолепно!» А он: «У меня там еще греется для них Сейчас будем кипятком их шпарить» Потом добавил: «У меня еще и кислота приготовлена. Смотрите, чтобы вас не обрызгало».

Прошло минут пятнадцать, и атака возобновилась. До этого мы с Рафиком стояли и говорили о чем-то. Вдруг через подъездное окно третьего этажа влетел увесистый шлакоотвальный камень. Рафик не успел отскочить, и камень попал ему в лицо. У него сразу же из носа хлынула кровь. Я бросил ему мокрое полотенце, которое было у меня в руках, чтобы он вытерся.

К этому времени у всех у нас были разные раны: у отца была повреждена рука, у матери на голове были раны от камней, но эта женщина в свои 62 года продолжала ползком собирать камни и подносить их нам. Потом, спустя полтора месяцы, на ее теле были все еще синяки.

Началась новая атака. Каждый раз нападавшие менялись. Я уже знал, что ими командует седоволосый мужчина в сером пальто. Они вошли в подъезд и, подбадривая себя криками, стали подниматься. Я послал маму за соляркой, которая была на балконе, но не дождался ее. Я успел ударить одного по голове, как кто-то схватил меня за ворот и начал стягивать вниз. Это был мужик покрупнее меня, а у меня рост 183-184 сантиметра. Они меня пригнули и потащили вниз. Топор остался на уровне ног, я бил их по ногам, но не сильно, так как невозможно было размахнуться. Я уже почти падал, как вдруг почувствовал, что тянувшие руки разжались. Я оглянулся: за мной стояла мама с окровавленным топором. Она ударила его топором прямо в лоб. Этот верзила схватился за голову и закричал. Они его потащили прочь. Атака захлебнулась.

Отец все это время был рядом. Я не видел, попадал он в нападавших или нет, но его топор был весь в крови и руки были в крови. Я поразился храбрости матери, но понял: на ее глазах тащили сына на растерзание. Они ничего не боялась, когда шла спасать меня. Она к этому времени уже пережила свой страх. Поднявшись наверх я почувствовал, что у меня с правой стороны ножевая рана. В этой суматохе кто-то засунул мне под правый бок нож. Рана, правда, была неглубокая. Я умылся в ванной комнате, напился воды прямо из ванны, и пробрался в нашу спальню. Через спальню я незамеченным подошел к балкону, где стоял сорокалитровый бак с соляркой. Я подтащил его к выходу, чему очень удивился Рафик и спросил: «Чего это ты тащишь?» А я говорю: «Сейчас фейерверк устроим. Всех будем жечь – и турок, и армян, – все здесь будут гореть».

А внизу в подъезде скопилось так много щитов от мебели, камней и прочего, что напоминали баррикаду. Я все это хорошенько облил соляркой, потом сделал факел, запалил его и швырнул в кучу. Пламя подскочило метров на пять – шесть. Мне как-то приятно стало: стою, смотрю на все и говорю: «Во, батя, смотри, как здорово горит!» Дым, наверное, едкий от солярки, но я не чувствовал этого дыма. А отце говорит: «Сынок, мне тяжело, потуши, а то я задохнусь». Огонь подбирался уже в это время к двери первой квартиры. Я попросил мать принести воды и потушил огонь.

Вдруг прибежала мама с криком: «Ишхан, Ишхан, стена! Там в зале грохот какой-то у стены». Прихожу к стене в гостиной, а там у нас ковер висел, 3х4 метра, вижу, ковер уже выпятился. За стеной жила соседка-армянка, которую звали Арпик. Я сдернул ковер со стены, смотрю, уже небольшая дыра, которую пробили с той стороны ломом. В этот момент воспламенился наш балкон, который был обит деревянными досками. Оказывается, они бросили туда зажигательную смесь. Отец увидел и говорит: «Балкон горит». А отцу ведь обидно, потому что он сам все делал своими руками: «Сорок лет нашему дому, и горит теперь все нажитое за эти годы. Я для этих зверей целый город построил, а теперь горит мой собственный дом, мой труд». Отец вернулся на лестничную площадку, а я подошел к дыре. Стена была выложена из кубика правильной формы, это гюздекский камень, кубик, из плотного известняка весом 32 кг. Нам повезло, что они пошли не через спальню, потому что в спальне перегородка была из простого ракушечника сантиметров в 8 толщиной: они могли бы снести всю стену целиком, если бы ударили по ней двумя-тремя ломами или кувалдами одновременно.

Подошел я к дыре в гостиной, смотрю, кто-то с той стороны ширяет острой заточенной трубой, а отверстие было уже диаметром около 20 сантиметров. Труба эта, на которой был заточенный наконечник, так и ходит взад-вперед. Я подкрался со стороны серванта левым боком, схватил трубу и выдернул ее из рук бившего. Труба была длиною в полтора метра. Я изменил свою позицию, стал чуть правее, чтобы выяснить, кто же это так усердно ширял трубою. Смотрю, стоит там один прямо рядом со стеночкой, притаился. Я подошел справа, развернул трубу наконечником в их сторону и сделал выпад в стоящего. Я почувствовал, как труба вошла в что-то мягкое. «На, неси ее с собой!» – крикнул я. Раздался душераздирающий крик, а я говорю: «Там сильнее кричали, но вы на это не обратили внимания». А те, что стояли рядом с ним, начали крыть меня матом и кричать: «Вяхши! Вяхши! Зверь, зверь! Это не человек!» «А вы люди, что ли?» – крикнул я им в ответ.

В это время мама позвала меня на балкон. У выхода на балкон валялась пластмассовая канистра (как она попала на балкон, не знаю). Прикрываясь ею, я вышел на балкон. Еще подходя к балкону, я увидел, что чья-то рука держится за подоконник застекленной веранды. Мать первая заметила, что кто-то поднимается на балкон. Кажется, это была левая рука. При этом снизу слышались подбадривающие крики: «Давай! Давай! Поднимайся!» А высота там немалая, так как у нас был довольно высокий цоколь дома, и до балкона второго этажа метров 7-8. Увидев руку нападавшего на подоконнике, я на четвереньках подкрался поближе и ударил по этой кисти чуть выше запястья. Раздался крик. Кисть продолжала цепляться за перекладину, а человек полетел вниз. Вряд ли он остался жив, потому что под балконом у нас была железная голубятня, на которую этот человек, видимо, и упал. После падения он уже не крича. Толпа разом ахнула.

По делу у нас проходил человек с отрубленной рукой, но его не находили. Сами азербайджанцы давали показания, что такой человек был, но кто неизвестно. Никаких чувств я уже не испытывал, я озверел от всего этого, я не ощущал боли, хотя на мне не было уже живого места, я ничего не ощущал. Я бы, наверное, свалился, если бы не тренированность организма: мне помогло то, что я шесть лет занимался боксом и умел держать удары.

В этот момент раздался грохот разбиваемых банок. Дело в том, что у нас на веранде был навесной шкаф, который построил отец; в шкафу мы хранили банки на зиму. Там было около ста банок – все разбили. Единственное, что удалось спасти, – это деревенская водка, которая стояла в самом низу в литровых бутылках. Я нагнулся и сграбастал эти бутылки прямо охапкой. Водку я привез из деревни, жалко как-то стало, пропала бы, а может. я не хотел, чтобы им досталась. Но по пути в прихожую я передумал и понес бутылки отцу, сказав: «Если будут подниматься, бей их бутылками». А отец говорит: «Что это такое?» «Водка», – ответил я и рассмеялся. А он говорит: «Пусть остается, вместе выпьем потом». «Ну, отец, духу у тебя достаточно, – заметил я, – даже сейчас о выпивке помнишь». А он: «Ты что, думаешь, они нас возьмут? Никто нас не возьмет здесь».

Тут меня позвала мама. Дыра в стене была уже диаметром 60-70 сантиметров. Они щвыряли в нашу сторону чайники, посуду, тряпки какие-то. Я сказал отцу, чтобы он шел к стене и не дал оттуда никому пролезть. Отец стал у серванта, который был рядом с дырой, и ждал «гостей». А там просунешь голову – без головы останешься.

Около получаса со стороны подъезда не было никакого движения, а тут они вновь зашевелились. Лишь только толпа стала подниматься, раздался такой звук – «щур-р» и крики: это дядя Грант выплеснул на них какую-то жидкость. «Что это?» – спросил я. «Кислота», – ответил дядя Грант. Брызги попали и мне на руку, я сказал дяде Гранту: «Отлично жжет!», и быстро сунул руку в ведро с водой, чтобы смыть кислоту, но шрам от ожога до сих пор остался. Как только дядя Грант плеснул в них кислотой, снизу раздались дикие вопли.

Все это время те трое находились наверху и боялись спуститься.

Подъехала пожарная машина. Дядя Грант говорит: «Ишхан, наконец-то приехали пожарные, которых мы вызвали». Он стоял высоко и ему было все хорошо видно. «А людей там еще много?» – спросил я. «Яблоку негде упасть», – ответил дядя Грант. Я думал, что пожарная машина брандспойтами разгонит толпу и поможет нам. Оказывается, пожарная машина приехала помочь не нам, а им. Как только машина остановилась, они сразу стали выдвигать лестницу на третий этаж. Одновременно они стали заливать нашу квартиру водой. Выяснилось, что и с другой стороны стояла пожарная машина и заливала водой нашу квартиру. Почти полностью промокли отец и дядя Грант, немного воды попало на Рафика, у меня же промокла только обувь. Скоро вода в машинах кончилась, стало как-то тихо. Вдруг я услышал бульканье. «Что это?» – спросил я отца. «Плохи дела, – мрачно заметил он. – Бензин». Они заливали в квартиру бензин через дыру в стене. Бензин быстро распространился по поверхности воды на всю квартиру. Я крикнул отцу с матерью: «Бегите оттуда!». Только успели родители выскочить из столовой, как они бросили в дыру зажженный факел. Вся квартира тотчас же вспыхнула. Горела гостиная: полы, два дивана, сервант, ковер. Мама носила воду, а я тушил огонь. Запахов я не чувствовал по-прежнему, да и дыма было немного, зато пламя было такое высокое, что толпа за окнами ликовала: «Горят! Горят! Шашлык будет из них!» – кричали они.

Как раз в это время они стали подводить к квартире дяди Гранта пожарную лестницу. Дядя Грант увидел и крикнул: «Рафик, быстро домой!». Из другой машины лестницу подводили к оконному проему подъезда на третьем этаже. Слышу, как дядя Грант комментирует: «Вижу, вижу, как один поднимается». «У тебя есть что-нибудь в руках?» – спросил я дядю Гранта. «Да, есть у меня топор хороший», – ответил он. Как только этот тип высунул голову в проем, дядя Грант дал ему по «чердаку», и он оттуда покатился кубарем вниз. Минуты через три спустился Рафик. «Ну, что там?» – спросил я его. «Трое их было, – ответил Рафик. – Ни одного не осталось». Он всех троих сбросил вниз. Затея с пожарными лестницами провалилась.

И вдруг сверху слышим голоса этих азербайджанцев, наших «заложников». «Я вашу маму!.. Суки! Вы что, б..и! Тут их всего пять человек, и вы не можете с ними справиться. А мы тут остались». Это они своим кричали с пятого этажа. А снизу им отвечают: «Гетверан, иди сам отсюда попробуй! Ты там наверху стоишь, тебе что. Вы там стоите целые и невредимые, а вы посмотрите, что они с нами сделали, сил уже не осталось. Но ничего, мы до них доберемся».

Один из троих спустился на четвертый этаж и вступил в переговоры с дядей Грантом. Дядя Грант сказал нам: «Они просят, чтобы мы их отпустили, обещают увести всю толпу». Я говорю тогда: «Рафик, ты встань в дверях, будем выпускать по одному». Дядя Грант и Рафик стали в дверном проеме своей квартиры с топорами, и мы стали в дверном проеме нашей квартиры с топорами. Был уже, видимо, второй час ночи. Я крикнул по-азербайджански: «Давайте, по-одному, но чтобы в руках – я вашу маму! – ничего не было, а то мы дадим вам топора». Тут спускается без оружия первый: плотный, в коричневом полушубке, чисто выбрит, лицо круглое, пухлое даже, видать, из состоятельной семьи был этот подонок. Я ему говорю: «Ты понял, что я тебе сказал?» А он отвечает: «Конечно, что я, совсем, что ли?» Говорил по-русски очень чисто. Спустившись, он сказал: «Я дал слово, я его сдержу». «Ну иди, посмотрим», – говорю я ему. Потом крикнул Рафику: «Давай второго!». А топор у меня наготове все время.

Потом пошел третий. Он миновал дядю Гранта и Рафика, но шел с ломом, опущенным вниз. «Я твою маму …!» – выругался я и с топором на него. Он сразу бросил лом. Спрашиваю его: «Это ты, сука, меня по голове?». Он начал жестикулировать, давая понять, что немой. Когда он прошел мимо меня, я его поддал хорошенько ногой под зад, так что он скатился вниз по лестнице. Этот третий был худой такой. Он меня и ударил ломом, я хорошо помню. Я, конечно, мог его убить но я же не зверь, я человек.

Только они спустились, сразу же раздались крики внизу, и я сказал, чтобы мама уходила наверх. А снизу мне кричали: «А ты свою… Шакал! Ишак!» А тот, который спустился первым и чисто говорил по-русски, кричит снизу: «Ты уходи, ты нам не нужен. Я – хозяин своего слова, ты спускайся и уходи». Я ему говорю: «Но ты же сказал, сука, что ты их уведешь!». А он: «Ну я же говорю тебе, что ты нам не нужен, уходи». «Куда, в эту толпу, – спрашиваю я, – чтобы вы меня сзади? Нет, лучше я здесь останусь» А этот, что первый спустился, крикнул мне: «Ну ладно, раз ты не хочешь, так пеняй на себя». А я ему кричу: «Ты – сука! Напрасно я тебя отпустил отсюда, надо было здесь и кончить». И он мне отвечает: «Ты нам и так уже дров наломал здесь. Ты лучше смотри, как мы будем ее здесь е…ь..». Я не понял, о ком идет речь. Вдруг смотрю женщина. Мамы в это время уже не было – она поднялась в квартиру к Джаану, в 14-ю квартиру нашего подъезда; с Джааном мать проработала много лет.

После того как они сказали, что будут сейчас насиловать женщину, в подъезд действительно вошла обнаженная женщина, на плечах у нее было детское одеяльце и больше ничего. Поднимается наверх. Мне аж плохо стало. Думаю, кто же это такая? Что это за женщина? Я узнал ее. Это была С.Г. (по понятным причинам мы оставили только инициалы. – Прим. ред.). Начала она потихоньку подниматься по лестнице, а сзади к ее спине приставлена длинная заточенная арматура. Ее толкают снизу и говорят: «Иди, сука». А я ничего не могу в них бросить, чтобы не задеть ее. Когда С.Г. поднялась чуть выше, я увидел, что у нее на лбу тушили окурки, в ожогах было все ее тело – даже ноги. Я спросил: «С., ты хочешь наверх подняться?». Она мне отвечает: «Нет, тетю Эмму уже убили. И тебя сожгут». «Ну, меня еще надо взять, С. – говорю я. – Ты наверх поднимаешься?» Она отвечает: нет. С. была из второго подъезда, жена В.Г., ей было 35-36 лет.

С. повернулась и ушла. Они, может, собирались прорваться вслед за С., но она не захотела подняться, а, может, они хотели напугать нас ее видом и невменяемым состоянием. Хотя испугать нас чем-либо уже, наверно, было невозможно. Мы уже ничего не боялись. Мы не боялись смерти.

Когда она вышла из подъезда, я услышал голос того подонка в полушубке с пухлой мордой: «Ну, сейчас мы ее начнем насиловать». «Вы же звери! Вы не люди! Суки! Шакалы! Вы еще можете подходить к женщине в таком состоянии», – начал ругаться я. А в ответ услышал только стоны и крики С. Но я не знаю, что они с ней делали, может, избивали или ширяли чем-то металлическим.

Наступило временное затишье. Я прошел на кухню и выглянул на улицу. Я увидел милицейский «уазик» и четырех милиционеров, которые стояли и грелись у костра; в костре же горели чьи-то вещи, мебель, имущество. Я вернулся к двери и говорю отцу: «Милиционеры заодно с ними». Настроение у меня уже было не то, что раньше. Я чувствовал, что силы покидают меня. А после того как я увидел С., мне стало плохо, я представил, что сделают с моей женой и детьми, если возьмут нас, если мы не выстоим. А тут еще милиция стоит вместе и греется. А они все лезут и лезут. Я понял, что все это было подготовлено заранее на государственном уровне.

Раздался телефонный звонок. Я поднял трубку и услышал голос Вартанова Бориса, моего дяди, родного брата мамы. Он спрашивает: «Ну как у вас там?» Я говорю: «Дядя, силы уже покидают нас. Если нас здесь прирежут или убьют, не оставляйте наши тела, заберите нас». Сказал я ему это и слышу, как он плачет в телефонную трубку. Я ему говорю: «Не плачь, ты же мужчина. И ты старше меня». А он говорит: «Чем же я могу помочь вам?» «Ничем», – ответил я.

Я простился с дядей и положил трубку. Почти сразу же вновь зазвонил телефон. Это был мой старший брат Павлик, он жил в четвертом квартале, недалеко от горкома партии. «Как ты?» – спросил он. Я объяснил коротко, что происходит. «К вам бронетранспортер выехал минут пять назад». «Никого тут нет», – говорю я и сам смотрю в окно кухни. И вижу, что метрах в ста от нас костер горят, БТР стоит, войска – я это ясно и отчетливо видел, так как кругом горели костры. И никто из этих подонков не подходил, не пытался помочь. Оказывается, как потом сказали, они ждали приказа. А какого приказа можно ждать в тот момент, когда истребляют людей? Я сказал брату: «Воспитай детей моих, если я в живых не останусь». А он плачет и успокаивает меня: «Не бойся, все будет хорошо». Я положил трубку, не мог больше говорить. Потом я подошел к двери и слышу, как дядя Грант говорит: «Кажется, кто-то сверху лезет». Я оставил отца у наших дверей и поднялся сам наверх. Смотрю – юнец, лет 14-15, с трубой. Оказывается, они спускались с крыши через квартиру на пятом этаже, там никого не было. Они поднимались на крышу через люк второго подъезда, с крыши спускались на балкон тринадцатой квартиры, оттуда уже выходили на нашу лестничную площадку пятого этажа. Этот парень начал размахивать трубой, пытаясь достать меня. Я его стукнул топором, и он свалился. Правда, ударил я его не лезвием топора, а обухом. Потом спустился вниз и говорю: «Там больше никого нет». У отца из уха шла кровь, у него лопнула от удара барабанная перепонка и рука была повреждена. А я чувствую, что не могу уже, силы уходят. Я говорю: «Отец, ослаб я что-то». А он успокаивает меня: «Не волнуйся, все будет хорошо».

Я откинулся на дверь и начал сползать на пол. Потерял сознание. Больше ничего не помню…

…Только через неделю я узнал, что от ран скончался мой отец, погиб Рафик Товмасян. Остальные все живы, хотя дядя Грант был искалечен не меньше меня. Главное – мы защитили женщин и детей. До них гады не добрались.

Узнал я также, что только из нашего, шестого дома в тот день погибли семь армян…

23 ноября 1988г., Ереван.

Мы заключаем публикацию вопросом С. Шахмурадяну, записавшему свидетельства И. Трдатяна, редактору-издателю книги «Сумгаитская трагедия».

Корр.: Читателям будет интересно узнать о дальнейшей судьбе героев этого необыкновенного рассказа.

С.Ш.: Трдатяны после долгих мытарств наконец-то получили квартиру. Ишхан водит тяжелый грузовик. В Армении у него родилась дочь. В городе, где он живет, уже многие знают этого внешне спокойного человека со шрамами на лице, с резким, немного надменным взглядом; знают его историю. Но сам он, как и раньше, не любит вспоминать о том, что произошло в Сумгаите.

Семья Рафика Товмасяна живет в поселке Бюрегаван. Грант Адамян собственными руками отремонтировал квартиру. У Рафика славные дети. Старшая, Рузанна, как и отец, пишет стихи на армянском языке. Однажды она послала письмо Горбачеву. Это страшно: ребенок обвинял главу государства в том, что он не защитил отца.

В последний раз, когда я был у них дома, Рая, жена Рафика, сказала: если бы Рафик остался жив, он не сидел бы дома, был бы в своем Карабахе, с фидаинами.

Источник: “Зеркало мировой прессы”, 1991 год , 7-13 марта N 8 (15)





Armenia

Подготовлено при содействии Центра общественных связей и информации аппарата президента РА, Армения, Ереван

stop

Сайт создан при содействии Общественой организации "Инициатива по предотвращению ксенофобии"


karabakhrecords

Copyright © KarabakhRecords 2010

fbfbyoutube

Администрация готова рассмотреть любое предложение, связанное с размещением на сайте эксклюзивных материалов по данным событиям.

E-mail: info@karabakhrecords.info